Соборы культуры — Российская национальная библиотека

Люди вырождаются, потому что они не в состоянии связать начало и конец.

Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет всё. Я знаю, что ни один из бледных и чиновных его жителей не променяет на все блага Невского проспекта. Не только тот, кому двадцать пять лет от роду, у кого прекрасные усы и удивительно сшитый сюртук, но даже тот, у кого на подбородке выскакивают белые волосы и голова гладка, как серебряное блюдо, — и тот в восторге от Невского проспекта. И чтобы мы не забывали — дамы! Невский проспект пользуется ещё большим успехом у дам.

Их литературный вкус был весьма всеобъемлющим: мама предпочитала русских классиков. Ни она, ни мой отец не выработали определённого мнения о литературе, музыке, искусстве, хотя в юности они лично знали ряд ленинградских писателей, композиторов и художников. Они были просто читателями, вечерними читателями, если быть точным, и всегда аккуратно продлевали свои библиотечные билеты.

Возвращаясь с работы, моя мама непременно несла в авоське, полной картошки или капусты, библиотечную книгу, завёрнутую в газету, чтобы та не замаралась.

Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся… А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что ничего не делаю. Это я в этот последний месяц выучился болтать, лёжа по целым суткам в углу и думая… о царе Горохе. Ну зачем я теперь иду? Разве я способен на это? Разве это серьёзно? Совсем не серьёзно. Так, ради фантазии сам себя тешу; игрушки! Да, пожалуй что и игрушки!

Все шесть крохотных комнатушек отапливались паровым отоплением, отчего в квартирке душил вас влажный оранжерейный жар; стёкла окон потели, и потел посетитель Софьи Петровны; вечно потели и прислуга, и муж; сама Софья Петровна Лихутина покрывалась испариной, будто японская хризантема, покрытая тёплой росой. Ну откуда же в этой тепличке взяться перспективе? Перспективы и не было.

В связи с положением моего мужа мне часто приходится бывать в обществе, принимать и отдавать визиты, бывать на вечерах и обедах. Но друзей и подруг у меня нет. На здешних дам я не похожа, а в дружбу между мужчиной и женщиной я не верю…

Но довольно обо мне. Если ответите, скажите хоть что-нибудь о себе. Какой Вы? Где постоянно живёте? Любите ли Вы Шекспира или Шелли, Гёте или Данте, Бальзака или Флобера? Любите ли музыку и какую? Женаты ли Вы? Связаны ли Вы уже наскучившей связью или у Вас есть невеста в той нежной и прекрасной поре, когда всё ново и радостно, когда ещё нет воспоминаний, которые только томят, обманывают, будто было счастье, непонятное и неиспользованное?

Она всё ещё девочка, и ни разу не высказалась в ней даже девица. Быть «девой», по своей здоровой натуре и простому, почти животному воспитанию, она решительно не обещала. Но ведь всё-таки она грядущая женщина: какая же она будет, какою быть должна?

Однажды, на большой перемене, гуляя по гимназическому залу, Оля Мещерская быстро-быстро говорила своей любимой подруге, полной, высокой Субботиной:

— Я в одной папиной книге — у него много старинных смешных книг — прочла, какая красота должна быть у женщины… Там столько всего насказано — не упомнишь: ну, конечно, чёрные, кипящие смолой глаза — ей-богу, так и написано: кипящие смолой! — чёрные, как ночь, ресницы, играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного руки, понимаешь, длиннее обыкновенного! — маленькая ножка, в меру большая грудь, правильно округлённая икра, колено цвета раковины, покатые плечи… Я многое почти наизусть выучила, так всё это верно! Но главное, знаешь ли что? Лёгкое дыхание! А ведь оно у меня есть. Ты послушай, как я вздыхаю, — ведь правда, есть?

Теперь это лёгкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре.

Во мне царит законченность. Здесь есть экземпляр любой книги, когда-либо напечатанной в этой части света, и второй экземпляр тоже. Книга за книгой. Есть что-то сбивающее с толку, даже легкомысленное, в таком изобилии, где изумительное соседствует с просто удивительным, а вокруг — посредственность и даже банальность.

Многие книги внутри этих стен были поводом для кровопролития во внешнем мире. Войны начинались из-за малейшего изменения в тексте Библии. Теперь книги обрели покой и приходят сюда отдохнуть друг с другом. Но были времена, когда их прятали, от них отрекались и вычёркивали из списков. Любая книга, лишённая своего номера, больше не существовала и была защищена от продажи, дарения или уничтожения.

Есть в этой системе некая красота: бесчисленные книги лишены бытия и поэтому продолжают жить. Другие перешли в тайную коллекцию. Они были там, и в то же время их там не было. Запросы встречали пустые взгляды. Когда ветер судьбы менялся, книги перемещали и ставили в первый ряд.

Теперь читатели снова их заказывают. Сейчас. Всегда сейчас. Когда-то кто-то сказал, что сейчас — это сейчас, и проблемы больше не существует.

Ты мне ври, да ври по-своему, и я тебя тогда поцелую. Соврать по-своему — ведь это почти лучше, чем правда по одному по-чужому; в первом случае ты человек, а во втором ты только что птица! Правда не уйдёт, а жизнь-то заколотить можно.

Низкое солнце жёлто светило на пустые поля, лошади ровно шлёпали по лужам. Он глядел на мелькавшие подковы, сдвинув чёрные брови, и думал: «Да, пеняй на себя. Да, конечно, лучшие минуты. И не лучшие, а истинно волшебные! „Кругом шиповник алый цвёл, стояли тёмных лип аллеи…“ Но, Боже мой, что же было бы дальше? Что, если бы я не бросил её? Какой вздор! Эта самая Надежда — не содержательница постоялой горницы, а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей!» И, закрывая глаза, качал головой.

Одно то не должно быть сокрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день.

Нам вот всё представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе: там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки. Вот и вся вечность.

Самое страшное из зол — смерть — не имеет к нам никакого отношения, так как, пока мы существуем, смерть ещё отсутствует; когда же она приходит, мы уже не существуем.

О Господи, дай знать, когда придёт мой конец и каково мерило моих дней; дай знать, как скоротечна моя жизнь. Ты сделал мои дни короткими, как ладонь, и жизнь моя — ничто перед Тобой.

Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю.